Порно рассказ «Печальная история

Естественно, и я, и мои сверстники, знали, что меж взрослыми мужиками и дамами есть что-то такое, о чем же не принято гласить вслух. Это «что-то» именовалось и «любовью», и «сексом» и ещё кучей уже матерных слов, но живого энтузиазма к для себя вызывало. На каком месте оказалось бы это «что-то» как его не назови, по сопоставлению с тренировками, рыцарскими и приключенческими книжками, походами, энтузиазмом к прохладному и огнестрельному оружию, купанием на аква?

Этот перечень мог бы длиться нескончаемо, и только где-то в конце нашелся бы небольшой, невзрачный половой энтузиазм. И чем он себя проявлял, до поры до времени? - Хихиканьем при виде целующихся пар либо занятых воспроизводством потомства кошек и собак.

На каком-то шаге созревание перебегает в ускорение и как опытнейший революционер, занимает «мосты», «телеграф», «телефон». Сам этот процесс я не уследил в своём развитии, сейчас кажется, что одним ранешным днем, я встал на пробежку уже не тем мальчуганом-ребёнком, кем беспечно заснул намедни. И с этого утра, имеющего очень ориентировочную дату, я попал под власть могучего Полового инстинкта. Вобщем, есть одна веха, на которую можно указать полностью достоверно, её я и буду считать рождением молодости.

Веха эта – моя 1-ая мастурбация, 1-ое очень сильное и по истине взрослое переживание в моей половой жизни. Я уже много слышал об онанизме либо «суходрочке, от которой волосы на ладонях растут», и представление о процессе имел, но ещё не пробовал. Сподвигнул меня на 1-ый опыт, товарищ по тренировкам. Хотя и был он годом молодее, но в этом вопросе оказался продвинутей. Довольно простосердечно, он сознался мне, что время от времени дрочит и получает от этого большущее наслаждение.

Длительно ожидать я больше не стал, и этим же вечерком, за плотно запертой дверцей ванной комнаты и под шум крана, свершил это обрядовое действо. Чувства в момент эякуляции, были на столько сильны, что я чуть удержался на ногах в потемневшей и пошатнувшейся комнате. Ощущая слабость во всём теле, и в коленях в особенности я смыл сгустки и капли сыроватой и тягучей воды со стен ванной и шагнул во взрослую половую жизнь.

Шагнуть то я шагнул - да кто меня там ожидал. В стране Секс новоявленные граждане-дети, за очень редчайшим исключением существа совсем бесправные. Фактически, к цивилизованной жизни в центральных областях доступа нет совсем. Не знаю как оно сейчас, но я, в те годы, прозябал на самой периферии, с печальной надеждой глядел на огни огромных городов, и наслаждался постоянной дрочкой собственного, у не малеханького, дружка.

Сколько томов со времён Фрейда написано о галактической значимости правильного полового развития у мальчишек и девченок, но посреди сверстников я так образованного человека и не узрел. Все были самоучками либо прогуливались в учениках у «бывалых пацанов». Мужиками, большей частью, становились в конце длинноватой очереди к значительно пьяненькой Катьке-Светке, совали прибор в хлюпающую промежность, изливались, и с того момента секс, при всей его сладости, уже не мог быть прекрасным, возвышенным занятием. К дамам, сейчас, они относятся по различному, но их гениталии считают «грязными».

Кому-то везло больше, на их пути взросления встречались девицы либо дамы с опытом. Вообщем удивительно, что на этом шаге ребенок остаётся один. Нас с юношества, в подробностях учат всем премудростям правильного поведения в социуме, от завязывания шнурков, до этикета на приёме, по случаю получения Нобелевской премии. А искусство физической любви мужчины и дамы, как выпало из обучения, с крахом Греко-Римских богов, так и не может возвратиться. Статьи «Растление несовершеннолетних» опасается.

В тринадцать-четырнадцать лет я был развитым ребенком: на физическом уровне здоров, высок, серьёзно занимался спортом, просто успевал по всем предметам, на неплохом счету дома и на улице. Это «на неплохом счету» сложилось с юношества, меня обожали и уважали, я привык к этому и делал всё от меня зависящее для поддержания вида подающего надежды мальчугана. Ну, что все-таки, лание нравиться и быть возлюбленными – естественная потребность для ребёнка. Только во мне она помножилась на чрезмерную требовательность к для себя, а неважно какая чрезмерность благом не плодоносит.

Нужно ещё упомянуть о моём, пышно расцветающем, внутреннем мире; мире грёз, умопомрачительных приключений, идеализаций; мире, где я был идеально смел, силён, прекрасен; мире, где я побеждал всех противников и где все восторгались мной. Моё Эго вожделело быть совершенно-искрометно-замечательным не только лишь в фантазиях, да и в реальност. Что бы я не делал оно добивалось большего: больше бегать, отжиматься, подтягиваться; больше читать, лучше писать.

Оно желало, что бы я был лучше всех чуток ли ни всюду и во всём: учебе, спорте, танцах, уличных поединках, и даже прыжках со стометрового трамплина – хоть не было ни трамплина, ни необходимости с него спланировать. Естественно, это нереально! - Живи мальчишка, услаждайся жизнью, солнцем, вдыхай чистоту и беззаботность юношества.

Благой совет, прислушаться бы и следовать ему. Так нет же, Эго ваяло из мальчугана супер героя. Как я не мог терпеть и терзал себя за мельчайшую слабость, нерешительность, за то, что не успел, не сообразил, оказался слабее. От этого самоконтроля и неизменной мобилизации сил члены мои стали терять природную упругость, упругость и лёгкость движения.

От морального вида, естественно, требовалось то же самое: кристальная честность, верность в дружбе, отсутствие порочащих наклонностей и связей. Секс же, в годы моего созревания, стопроцентно реабилитирован ещё не был. Ни кто с ним уже не боролся, и наличие его как естественной потребности в получении наслаждения уже признавалась, но ещё не настолько открыто.

Расслабленно, без конфузливо бегающих глаз, несуразных пауз и краснеющего лица, приличные граждане гласить о нём, ещё не умели. Мои интеллигентные предки были из их числа, секс либо эротизм если и жил в нашем доме, то нас неосязаемо, что проще сказать - его не было совсем. Как примерный мальчишка на публике показывать свою сексуальность я страшился, считал чем-то недостойным.

Мои наименее принципиальные сверстники позволяли проявляться природным инстинктам, подглядывали за девченками, потискивали их, таскали порно рисунки, травили байки о приключениях. Я же стыдился этого. Чем больше нравилась девченка, тем трудней с ней было разговаривать. Я ощущал себя виновным за те «грязные штучки», что проделывал с ней намедни в собственных фантазиях. От этого появлялась неловкость и напряжение, мысли никак не желали воплощаться в слова и было не просто изображать спокойствие на лице.

Дома, наедине, можно делать всё что угодно, на людях же, необходимо было строго смотреть за тем, что бы никто не заподозрил во мне нечистоплотных помыслов. Я стал, даже, страшиться пристально глядеть на привлекательную девченку, её грудь, попу, похотливый взор мог выдать меня и кто ни будь, покачал бы головой: «И этот таковой же, а ещё из интеллигентной семьи».

Непременно, и пример родителей сформировывал модель общения с обратным полом, а они не позволяли для себя флирта, были подчёркнуто официальны. Разрешить собственной сексапильности проявиться я мог исключительно в приатной обстановке родного дома. За то, тут все барьеры падали, и эротический поток просто подхватывал и уносил меня.

Не помню уже точно с чего началось желание к маме, в какой-то момент мне стало любопытно следить за её переодеванием, это приятно тревожило и возбуждало. Нет, она никогда не делала этого открыто, на моих очах, везло только если дверь в родительскую спальню оставалась прикрыта не плотно. Наверное, в ту же пору я стал заглядывать в ящики с маминым бельём. Другими Словами тогда оно было просто дамским, и в этом состояла его соблазнительность, а не в том, что оно мамино.

Когда переодевалась мать, я так же лицезрел просто дамские части тела, очень достойные внимания мне. Приходя из школы, пока дома ещё никого не было, я доставал трусики, лифчики, колготки и композиции, по долгу рассматривал их, раскладывал на родительской кровати и представлял, что раздеваю одну из 2-ух нравившихся одноклассниц. Фантазии стремительно возбуждали, член набухал и удлинялся, я начинал поглаживать и сжимать его, пока не достигался наибольший размер и головка обильно не покрывалась смазкой.

Позже лёгкая стимуляция сменялась мастурбацией всё более насыщенной. Кончал я в заранее приготовленный платок. Очень нередко мои фантазии подогревал журнальчик мод с моделями разной степени наготы. Чем сексуальнее мне казалась модель, тем огромных онанирующих движений она удостаивалась. Максимумом было 10 стимуляцией, скромницы удостаивались 2-ух либо трёх.

Очень скоро появилось желание онанировать при помощи трусиков, но принадлежность их мамы останавливала меня. Я длительно стыдился завернуть член в бельё, которое вечерком наденет мать, но возбуждение скоро одержало верх. Стараясь быть усмотрительным, чтоб очень не помять проглаженную ткань-хб и не оставлять пятен смазки, обматывал их вокруг ствола члена и начинал мастурбировать.

Когда развязка бывала близка, я освобождался от трусов, чтобы не замарать спермой, бежал в ванную и кончал уже там, ну либо использовал платок. После того как возбуждение спадало, угрызения совести обрушивались потоком, складывая назад бельё в ящики, я клятвенно убеждал себя больше не притрагиваться к нему. Где-то через недели две пришло осознание, что биться с мастурбацией с маминого белья глупо, и сов хоть и качала головой, но уже молчком.

Фактически, был период из 3-х недель полного воздержания. В древнем толковом словаре нашлась выдержка, что онанизм есть неестественное ублажение полового желания. Я и до этого ругал себя за это зазорное занятие, сейчас же слово «Противоестественное» привело в таковой кошмар, что воздержание продлилось сроком, обозначенным выше. Благо подольше противиться природе я не сумел, и продолжил упражнять собственного дружка.

Рисунки и фантазии всего только тени, они не шли ни в какое сопоставление с видом живого тела женщины. И потому что в памяти были только виды с матерью, то очень скоро они стали проскальзывать в воображении во время сексапильных игр наедине с собой. Сначала это испугало, я отдавал для себя отчёт о несовместимости сексапильных переживаний и вида родителей.

Но волнующих мемуаров матери, уснувшей в неплотно запахнутом халатике, присевшей и на миг открывшей моему взору ноги глубоко выше колен, наклонившейся за столом, когда в декольте видна её грудь без лифа, и главное матери переодевающейся становилось больше с каждым днём и они всё настойчивей врывались в эротические грёзы.

Самым не приятным в этом было то, что мемуары возбуждали сильней фантазий, и как следует теснили их. Всё почаще заместо фантазирования, я стал вспоминать мамины ноги, спину, блеснувшую белизну трусов. И естественно, в один прекрасный момент стал при всем этом поглаживать член. Я ещё не сознавался для себя в том, что член на данный момент встал на маму, убеждал себя, что это просто абстрактный образ. Прошло ещё несколько времени истязающей беготни от правды, до того какм ужасное свершилось.

В один, не знаю уж счастливый либо роковой денек, я признал что ни кто так очень не возбуждает меня родная мать. Признался что желаю прижаться к ней всем существом, ощутить упругость её , скупо ублажать груди, бёдра и попу, дрожащей от волнения рукою залезть в её трусики и всей ладонью ощутить её жаркую писку. В Конце Концов сорвать с неё всю одежку и глубоко, по самые яйца войти в её сочное влагалище.

Ещё не всё было так безнадёжно, ещё положение могло быть спасено, появись в моей жизни дама, но этого не случилось.

Жизнь переменилась совместно с пониманием моего необычного влечения. Сейчас со школы и занятий я торопился только домой, мне необходимо было скорей оказаться рядом с матерью и подглядывать за ней, хотя бы просто следить как она занимается хозяйством. Страшно томительно тянулось время её возвращения с работы, ни что не могло отвлечь от мыслей о ней. Я входил в родительскую спальню и располагал зеркальные двери шкафа, так чтоб в их отражении открылся дополнительный вид.

Сделать это из-за расположения той точки, откуда единственно может быть было подглядывать, было очень трудно. Дело в том, что путь в комнату отца и мамы лежал через умеренных размеров гостиную, сразу служившую и кабинетом и моей спальней. Тут плечом к плечу, стояли два огромных книжных шкафа, письменный стол и диванчик, на ночь становившийся моей кроватью. Его с большенными усилиями разложили после покупки, да так и оставили. Вот в самом углу этого дивана и размещался мой наблюдательный пункт.

Перед тем как мать проходила к для себя, я занимал это место и притворялся погружённым в усердное чтение. Сердечко неистово колотилось в груди и по телу пробегала знакомая дрожь, я прилагал усилия для сохранения наружного спокойствия и замирал. Обычно, меня ждало разочарование, древняя дверь хоть и не закрывалась на защёлку, этой функции она была совсем лишена, но зазор оказывался очень мал. Да это было так, дверь, за годы служения, изогнулась таким макаром, что плотно не запиралась.

А на степень не плотности оказывала влияние только теория вероятности. Но если везло, я старался впитать каждый момент, каждую секунду вида. Мать подходила к шкафу, кидала маленький взор на своё отражение, скрестно захватывала подол платьица и стягивала его через голову. Или чуток потянув набок, расстегивала молнию, приспускала юбку ниже колен и вышагивала из неё. Платьице, юбка, блуза, зависимо от того, что было на маме в это раз летели на кровать.

Пом она запускала пальцы под капрон и освобождалась от колготок. Она всегда делала это стоя, и всегда малость теряла равновесие. Неловко заломив руки, дотягивалась до застёжки на спине, расстёгивала лифчик, делала лёгкий толчок плечами вниз и вперёд, от чего бретельки оказывались практически у локтей, а чашечки падали на ладошки. После Чего лифчик повисал на мамином пальчике, и отчаливал к другим вещам на кровати. Далее мать доставала из шкафа халатик либо домашнее платьице, быстренько набрасывала на себя, и представление завершалось.

Уборка вещей с пастели в шкаф, уже не завлекала внимания её отпрыска. От созерцания бытового стриптиза мой дружок приходил в полный экстаз, удлинялся, на сколько мог и обильно выделял смазку. Чтоб скрыть его состояние я прижимал его наверх, к лобку, а резинками трусов и спортивных фиксировал головку. Сейчас оставалось дождаться комфортного момента и хорошо подрочить.

Всё происходящее напоминало прыжки в воду с вышки: перед новейшей высотой испытываешь ужас, неуверенность, волнение, но тормознуть уже нельзя, делаешь шаг, оказываешься как будто в другом измерении, и исключительно в оде возвращаешься в действительность, наслаждаясь переживанием. Через некое время, покорившаяся высота становится обычной и что-то толкает на новый, более высочайший предел. В отношении матери последующим шагом было подглядывание за ней в ванной. Далось мне это достаточно легко, окно комнаты выходило в сад, а вид вовнутрь закрывала рядовая матерчатая занавеска. Необходимо было только немного отогнуть её край в нижнем углу. Я так и сделал.

Когда мать, в очередной раз, пошла прнимать душ, её отпрыск уже прильнул глазом к щели. Бояться было нечего, из освещённой комнаты видна только чернота ночи, и я полностью мог услаждаться красивым видом. В ванной мать была совершенно не тороплива, движения размеренные, малость вялые. Положила ночнушку на стиралку, смотря в зеркало над умывальником, расстегнула халатик, сняла, повесила рядом с полотенцами, постояла с полминуты, стянула трусики и я 1-ый раз, в сознательном возрасте, увидел маму совсем нагой.

Светлая, молочная кожа, маленькие груди, живот с еле видными складочками, прочные ноги, круглая без дряблостей попа, треугольник лобка, покрытый тёмными волосами. Маме было уже больше сорока, и даже через возбуждение я получил ещё и эстетическое удовольствие, ощутил нечто схожее на гордость за неё. Далее я следил весь процесс принятия душа, после этого мать, подсушила кожу, прикладывая полотенце ко всем частям тела. Как мать станет одеваться не стал глядеть, решил что лучше оказаться в комнате до её выхода. С вечера я любовался наготой матери при каждом вероятном случае.

Скоро и этого стало , мне захотелось коснуться её. После работы мать обожала поспать на диванчике минут 40. Если быть очень усмотрительным, рассуждал я, она не ощутит во сне, и даже если проснётся - успею отдёрнуть руку, она не поймёт. Я посиживал за письменным столом и для правдоподобности смотрел в учебник. Вошла мать, мы перебросились парой фраз, позже заскрипел диванчик, и наступила тишь.

Я затаился, прислушиваясь к каждому шороху, скоро дыхание матери стало тихим и ровненьким. Пора. Необходимо было пристроиться на диванчике рядом с матерью, как будто утомился читать сидя. Мои движения были невесомы и аккуратны, всё же диванчик заскрипел на столько очень, что мать забеспокоилась во сне. Я не страшился разбудить её, в том, что я лезу на диванчик ни необыкновенного не было, мне и до этого бывало посиживать рядом со спящей матерью. Я устроился и затих. Затихла и мать.

Сделав усилие над собой, протянулся к бедру, и легонько, как сапёр, самыми кончиками пальцев погрузился на мамин извив. Рука нервничала, и плохо слушалась, с полминуты я больше ничего не решал, позже медлительно стал опускать ладонь. Кисть легла на бедро и застыла. Ничего не происходило, я ждал еще большего, ладонь, мёртво лежащая на мамином бедре возбуждала, но не настолько ярко. Решиться на поглаживание было очень рискованно, а провоцировать член другой нереально, из-за скрипа дивана. Я убрал руку и стал глядеть на мамину попу.

Как-то ночкой, наверняка был одиннадцатый час, раздевшись и укрывшись одеялом, я лежал и читал перед сном. Вошла мать, уже в ночнушке, достала с полки подходящую ей книжку и села за стол. Мы нередко засиживались до позна за чтением, это было нашим общим увлечением, поточнее любовь к литературе была унаследована мной от матери. Еще позоднее я вызнал, что много читающий библиотекарь – быстрее исключение, норма.

В доме всегда было много книжек, и с каждым годом количество всё умножалось. Полки книжных шифанеров с трудом вмещали лощённые тома российских и забугорных классиков, коим отводились самые почётные места. Ниже размещались книжки исторические, приключенческие, фантастика. «Всякая всячина», в главном в мягеньком переплёте, ещё ниже. И в конце концов в основании лежали тяжеленные словари и энциклопедии. Мать дискуссировала со мной прочитанное, выражала своё мировоззрение о героях и создателе, слушала моё, спорила как с равным.

Она вообщем относилась ко мне как к личности, не сюсюкалась, не тискала, уважала мои взоры и самостоятельность суждений, интересовалась неуввязками, поощряла любовь к спорту. Наши дела были быстрее дружественными. С ней было любопытно и просто дискуссировать любые темы, не считая секса. Об мы не гласили никогда, даже в форме шуток. Но, я отвлёкся от варианта той ночи. Итак, мать села за стол и погрузилась в чтение.

Я знал, что минут через 20 она, по обыкновению, пересядет на мягенький диванчик. Так Как отпрыск ложился поближе к стенке, места было довольно. Мать садилась на край, время от времени поднимала ноги и прикрывала их моим одеялом, могла, полулежа, опереться на локоть, но никогда не ложилась совершенно и не забиралась стопроцентно, как того хотелось мне, под одеяло. Не знаю, как эта идея не приходила мне в голову до того; мать ведь посиживала рядом и практически касалась меня.

Мы читали под свет одной лампы и ничего необычного в том, чтоб подвинуться чуток поближе и, позже, устраиваясь удобнее, как ни будь «забыть» руку у её попы не было. «Устраиваться удобней», поправлять одеяло, тянуться за чем ни будь можно было сколько угодно раз, смотрелось это полностью невинно. При Всем Этом рука, бывшая в «контакте», хоть и легонько, тёрлась о маму. Всё пошло успешно с самого первого раза, потом я становился всё смелее, а контакт всё плотнее.

Я очень возбуждался от этой игры, и в один прекрасный момент решил коснуться маминой попы членом. Сначала, я делал это не вынимая его из трусов. Ложился на спину, опускал, очень высоко торчащий, член на подходящий угол, выжидал малость, и поворачивался назад. Мать посиживала, боком и спиной, поу моих изготовлений созидать не могла. Чувство от упирающегося в маму члена были очень сильными, и чем плотней я прижимался, тем лучше они становились.

Естественно волнительней всего было отважиться сделать это, выпустив дружка из трусов. Неувязкой была смазка, её обильность. Даже прижимаясь в трусах приходилось поначалу подсушить головку трением об одеяло. 1-ые разы, я только чуток касался, но возбуждению было этого не достаточно, оно добивалось большего, и я повиновался. Не знаю, по сути мать ничего не замечала, либо вид делала, только когда она пошла к для себя после очередной «близости», на ночнушке красовалось совершенно не малюсенькое пятно.

Под сорочкой всегда были плотные трусы, и может быть благодаря этому она не ощутила влажность. С другой стороны, как можно не замечать пятен, в особенности появляющихся временами? Я задавал для себя этот вопрос, и возбуждение шептало: «Конечно знает, она зрелая дама, она знает всё и это ей нравится». Скорей всего, через половое желание, я лицезрел только то, что желал. А желал я маму, для фуррора необходимо было её согласие, неразговорчивое устраивало полностью. Необходимо ли гласить, что скоро я само удостоверился.

Были «на моей стороне» и весомые резоны: мама и отец очень плохо ладили, они быстрее не жили, а сосуществовали совместно. Будь такая возможность они бы, обязательно, разъехались. В посёлке, близ маленького города, завести возлюбленного мужчину и сохранить связь в тайне было нереально. По этому, мать обязательно должна была быть сексапильно неудовлетворённой. И это в рассвете лет.

Лето уже назвалось августом, у меня длилось каникулы, а мать была в отпуску. Время в школе либо на тренировках хоть не на длительно отрезвляло, желание отступало и становилось страшно постыдно и омерзительно. Сейчас же я всецело отдался желанию, больше ничего на свете не тревожило. На финише мастурбации, трезвомыслие ворачивалось, но организм юноши очень стремительно восстанавливается. Изображая хозяйственную деятельность по дому либо чтение, на я был одержим только желанием.

Мозг лихорадочно строил планы соблазнения матери, продумывал каждый последующий шаг. Член, в эти деньки, фактически не приходил в спокойное состояние, балансируя меж сильным и полу возбудением. Мне больше не хотелось скрывать эрекцию и я закончил надевать трусы под спортивные брюки. 1-ое время наглел не очень и смотрел за тем, чтобы колом член, при маме не стоял. Если мать бы и поглядела на мой пах, то до неприличия очевидного возбуждения бы не увидела.

Ну, выпирает писка отпрыска, так возраст таковой, что все-таки делать. Если угрозы прямого взора не было, скам, мать шьёт, читает либо стоит спиной, то я совершенно высвобождал его из штанов, и так прогуливался по дому. От сознания нахождения при маме с нагим членом, возбуждение усиливалось и выходило большущее наслаждение.

За длительно до прижиманий к маме во время ночных чтений, я стал просто, как будто ненамеренно касаться её днём. Каждодневные бытовые хлопоты и узость домашнего места делали для этого красивые условия. Пока я не заподозрил маму в непротивлении сыновьему влечению, прикосновения были наивны и еле-приметны даже мне самому. В то время я больше следил за матерью, наслаждаясь бытовой эротикой, только время от времени отваживаясь скользнуть по её телу наружной поверхностью кисти.

Попа притягивала больше всего, нагнувшись за кастрюлями, метя пол, мать непроизвольно соблазняла меня линиями плохо сокрытыми под лёгким летним платьицем. К моему последнему огорчению, мать не показывала ни каких по соблазнительных сцен. Не дефилировала в прозрачных пеньюарах; с тяжелой грацией итальянских актрис, не поправляла чулок; не полола грядок в купальниках бикини; всё было очень прозаично. Но даже того, что я лицезрел, полностью хватало для поддержания возбуждения на уровне лёгкой беспомощности и сухости во рту. Виновником беспомощности, разумеется, был мой неутомимый дружок-стоячок, пожиравший всю энергию молодого организма.

Мать не замечала энтузиазма к для себя, без внимания оставались подглядывания, прикосновения, прижимания и пятна от их. Мои «ухаживания», не встречая сопротивления, становились всё отважней, а уверенность в счастливой развязке крепчала денек ото денька. По Правде, что мерзкого в моём желании, кто от этого пострадает? Что отвратительного в том, что два человека, по хорошему, взаимному согласию вступят в любовную связь?

И позже, кто лучше матери, самого близкого человека, мог обучить такому деликатному искусству как физическая любовь. В августе эти мысли уже не покидали, мать всё время была рядом и я стал, практически, преследовать её. От былой робости не осталось и следа, я всё смелее использовал каждую возможность потрогать её. Как-то, склонившись, она мыла банки в ванной. Такая поза одномоментно заводила, без колебаний я направился к ней.

Сантиметрах в 30 сзади матери размещалась стиральная машина, я стал протискиваться меж ними боком, как будто что-то желал взять с подоконника. Вроде Бы из желания ненароком не нарушить мамино равновесие, я взял её за бёдра, член, в боковом движении, упруго прошёлся по одной ягодице, вминая мамино платьице углубился в промежность, и пополз по другой. Вышло очень откровенно, пальцы ощутили как мать напряглась и застыла.

Сердечко оборвалось, на данный момент она должна ла выпрямиться в развороте к сыночку и заорать: «Ах ты, свинёнок паршивый, да что все-таки ты, бессовестный творишь?!». В оцепенении я несколько секунд смотрел в окно и ожидал. Ничего не происходило; мать, умиротворенно, продолжала мыть банки. Моя решительность возвратилась ещё быстрей, чем дезертировала. На оборотном пути я сделал то самое, только ладошки легли уже на мягенькую попу.

Близость с мамой, в моём сознании, становилась всё реальнее. Стоило ей оказаться спиной либо боком, склониться к столу либо к духовке, моя рука сходу тянулась к её бедру, талии либо попе. Время От Времени она отстранялась от меня, предупредительно выпрямлялась, но еще почаще я достигал хотимого. Сейчас можно было подойти к нарезающей морковь маме, обнять за талию и задать какой ни будь «умный» вопрос. Не Смотря на меня, она отвечала, я спрашивал ещё, а рука опускалась к бедру, ворачивалась вспять.

Сейчас уже, без какой бы то ни было натяжки, можно сказать - я лапал мамины красоты. В тот период, мать фактически не смотрела на меня прямо. Не скрывать возбуждение в брюках вошло в привычку на столько, что я закончил надевать футболку, чтобы хоть подолом прикрыть очень откровенную эрекцию, а иногда и совсем вызволял, упруго покачивающийся снаряд. Мои приставания становились всё настойчивей, хотя я всё ещё хлопотал о способности сделать шаг вспять.

Следы моего внимания сейчас должны были оставаться и на маминых платьицах, так как я нередко скользил либо уж, совершенно нахально, упирался в маму членом. Подходил, обымал, спрашивал – « делаешь?», свободной рукою вызволял член, благо мать не смотрела, и упирался. С каждым разом я всё больше сдвигался из положения «сбоку», в положение «сзади». Нельзя сказать, что я был уверен в успехе на 100 процентов, веровать – веровал, уверен - не был.

Мать посиживала в холле, строчила швейной машинкой шов на блузе. Денек был солнечный и я оделся как обычно, лёгкие спортивные брюки на нагое тело. Утром мы уже виделись с матерью и я даже успел поприставать к ней. Видимо для того чтобы унять мою назойливость она повелела выполнить пару поручений по дому. Задания производились мной с огромным энтузиазмом, если только не лишали меня способности быть рядом.

В неприятном случае, скрипя сердечком, я кидал все силы и энергию на выполнение поручения, чтобы быстрее возвратиться вспять. Не оборачиваясь ко мне, мать приняла рапорт об удачно выполненном и поставила оценку «молодец». Она казалась поглощена работой, потому без опасений, я достал член из штанов, и на маму стал медлительно онанировать. Очень стремительно возбуждение стало на столько сильным, что захотелось прижаться к ней, но она посиживала на не очень высочайшем стуле и мой член, случись маме обернуться, оказался бы на уровне её лица.

Сомнения принудили упрятать его назад. Я подошёл впритирку, взял маму за плечи и сделал маленькое движение тазом. Думаю, мать прекрасно сообразила, какой орган только-только уперся ей в лопатку, она повела плечами, вроде бы стряхивая меня, но я нахально продолжал прижиматься. Мать не выдержала, оставила работу и отталкивая меня локтём встала из-за стола, бросив мне на ходу – «Иди к чёрту», она ушла в гостиную.

В движениях и тоне не ло и намёка на строгость, напротив, мне почудилось -то игривое и задористое. После секунды замешательства я последовал за ней. Мать уже лежала на диванчике, лежала спиной ко мне. Не веря в своё счастье, я подлёг к ней, обнял за талию и прижался всем телом. Мать бёдрами толкнула меня: «Отстань поросёнок». Её тон воодушевлял, я прижался сильней шепча: «только чуток-чуток, мам».

Что значило моё «чуть-чуть» я тогда и не знал, и сейчас не понимаю. Мать затихла и я поразмыслил, что могу делать всё что желаю. Правая рука оказалась понизу, двигать ею было трудно потому, я просто придавил её к маминой ягодице, левой чуток погладил её мягенький живот, скользнул на бедро. Позже отстранился, обнажил влажный от смазки член и упёрся в самый центр попы. Перевозбуждённый мальчишка даже не успел как надо прижаться, как ощутил эякуляцию.

Скачок с дивана, попытка сдавить уретру и возвращение члена в брюки, были единым, моментальным движением. Я пришёл в себя в ванной, снял брюки с большущим влажным пятном, шагнул под душ и стал приводить себя в порядок. Как обычно после семяизвержения постучалась совесть, на душе стало гнусно, от матери неловко.

Я вышел из дому и сел на крыльце. Минут через 20, скрипнув дверцей, показалась мать. Я привстал ей навстречу, а она очень тепло, хотя не очень, обняла меня одной рукою за плечи и хвалебно улыбнулась. Ну, либо мне так показалось. Практически здесь же, у ворот послышался шум, к нам пришли гости.

В ту ночь я так и не уснул. Возбуждение было на столько сильным, что меня лихорадило: тряслись руки, плыла голова, подташнивало и кидало в жар. Я знал, что необходимо только дождаться , дождаться ухода отца на работу, и мать станет моей. Под утро, всё же, удалось забыться. Очнулся достаточно поздно, отца уже не было дома, но ликовать было не чему – мать собиралась в город, это минимум часа четыре.

Чтоб уничтожить время, ушёл на речку, позже слонялся по дому, пробовал читать. Матери не ворачивалась. Денек так и пропал бесполезно. Видимо событий в нём не было совершенно и памяти больше не за что зацепиться. Наступила ночь: отец смотрел вечерние анонсы, мать, весь вечер усталая и серьёзная, пошла в спальню. Я не выдержал и минут через 5 отправился к ней. За два года влечения это был самый невразумительный шаг.

Отец просматривал анонсы от корки до корки, проницательность и наблюдательность не были его сильными качествами, по этому подозрения относительно отпрыска и вспышка ужасного слова «инцест» в его сознании были не достаточно возможны. И всё же, загляни он, чуток позднее, в комнату… Свет не горел ни в зале, ни в спальне, глаза не сходу привыкли к мгле и силуэт матери на кровати проявился равномерно. Кровать разложена не была, мать лежала в одежке.

Не способен больше сдерживаться я лёг к ней и обнял. Эту ночь моя память восстанавливает очень плохо. Мать лежала тихо, не произнесла ни слова, хотя я знаю – она не спала. Помню что прижался, помню что гладил бедро, помню сладкие судороги в паху и извержение в платочек. Всё снова прошло очень стремительно. Но, в сей раз я не очень расстроился. Вопрос обладания матерью уже казался решённым, только затянулся на излишние 24часа. Размеренный от убежденности в следующем дне, а может от утомления, я отправился спать.

Перемена произошедшая в маме за ночь была поительна, таковой я не лицезрел её ещё никогда. 1-го взора было довольно, чтобы осознать, что сейчас сексапильных игр не будет. От всей фигуры веяло грозной неприступностью. Прошёл денек, другой, мать оставалась твёрдой как гранит. Пара поползновений коснуться её, на 3-ий либо четвёртый денек, напоролись на жёсткий с приметной примесью горечи взор.

Я отступил и на новые пробы не отважился. Сознание что всё кончено пришло как-то стремительно. Я страдал гипотезами, находил предпосылки перемены и приходил в отчаяние. Через две недели терзаний отважился побеседовать с матерью, прямо сказать ей о своём влечении. Длительно готовился, примерял каждое слово и резон, но, в решительный час, мне опять пригодилось возбудить отвагу мастурбацией.

И вот, я отважился, вошёл в гостиную, сел на край дивана, и звучно, понятно произнёс: «Мама, я испытываю к для тебя половое влечение». Мать заполняла какой-то журнальчик, прикрыла, и отодвинула его. Было видно, что слова с силой ударились в неё. Она оборотилась не сходу, необходимо было собраться. Позже, внимательно и тяжело поглядела мне в глаза: «Я знаю». Взор был на столько силён, что я потупился в пол.

- Я желаю заниматься с тобой любовью.

- Это нереально, я твоя мама и никогда не пойду на такое.

- Но ты же позволяла мне трогать себя.

- Да, но мне казалась, что это проявление сыновьей ласки. Было страшно осознать, что происходит на самом делее. Но у тебя таковой возраст, что ты можешь делать ошибки. Ты успокоишься, придёшь в себя, у тебя будет возлюбленная женщина.

Это ориентировочный диалог, воспроизвести его дословно не может быть. Я ещё безвольно упирался, что на данный момент желаю заниматься любовью только с ней, но мамино «Нет» было очень размеренным и уверенно твёрдым. Что было делать? – Моя мечта упала, выручать уже было нечего, кругом руины и пыль. Разгромленный, поражённый своим бессилием я покинул комнату.

Началась, осень моего послего школьного года. Учёба и тренировки привели в тонус, дела с матерью равномерно возвратились в прежнее русло обычных отношений мамы и отпрыска. Через 18 месяцев, уже в институте я стал мужиком. За длительное воздержание судьба подарила мне встречу с прелестной дамой.
Саша.

Действия молодости тихо опустились на дно памяти, дела и каждодневная суета вообщем не располагают к размышлениям и мемуарам. Но, ближайшее время как-то остро захотелось заглянуть в те деньки, и побеседовать на данную тему. Если кто-то осилив эти строчки, без хамства и глуповатых фантазий пожелает обсудить написанное либо поделиться своими переживаниями, буду рад ответить.

Мой мэйл: [email protected]

Похожие новости

Комментариев 0