Порно рассказ «Отец


Есть время, когда живешь ожиданием чуда. Лес, подступающий к самому дому, должен быть непременно заколдованным, из прибрежных камышей вот-вот выглянет русалка, а в обветшалом сарае ранее жила колдунья, и вот поэтому предки не разрешают для тебя ходить туда, а совсем не так како там прогнили бревна и сарайчик может упасть для тебя на голову в хоть какой момент. Это время именуется детством. И даже если оно проходит под канонаду родительских ссор, все равно оно сказочное. Ты всегда можешь спрятаться в этой притче от маминых слез и кликов, папиного ремня, бабушкиного ворчания и нравоучений. Довольно выйти за порог дома - и ты уже в недосягаемости, в совсем другом мире, куда взрослым нет доступа.
В детстве всегда трудно разъяснить для себя ссоры родителей. Но чем я становился старше, тем все очевиднее становилось, бабушка не выносит моего отца; мать - очень слабенькая и зависимая от бабушки, погруженная в себя "научная дама"; а папа - разменявший себя по мелочам, "несостоявшийся" человек, который терпеть не может тещу, другими словами мою бабушку, почти во всем и за то, что она доктор и управляет кафедрой.
Конкретно самым мирным временем в моей жизни были летние каникулы. На даче вся семья собиралась очень изредка - предки старались отдыхать в различное время, чтоб кто-то всегда оставался, и присматривал за мной. А у моей неугомонной бабушки вообщем все расписывалось практически по денькам: в июне необходимо писать научные отчеты и планировать учебную нагрузку, в июле работать с аспирантами, в августе - закрывать дыры в штате и готовиться к новенькому учебному году. Элла Аркадьевна не была "обычной бабушкой", выкраивая обычно только две недели на сиденье со мной на даче.
Невзирая на не утихающие внутрисемейные бои, меня всегда стремились окружить заботой и теплом. В Особенности повышался уровень внимания и заботы по отношению к моей персоне после очередной ссоры. Хотя, меня вправду все обожали. Одна из главных обстоятельств схожей всеобщей любви, это я сообразил еще позднее, - со мной было просто: тихий, домашний обходительный мальчишка никому не доставлявший особенных морок. Вот только здоровьем слабоват, "но малыши все на данный момент такие хилые", как гласила бабушка. И по этой причине за мной должен быть "глаз да глаз", а то вдруг сквозняком прохватит либо воды прохладной хлебну! Правда, папа временами начинал меня закаливать и приобщать к "здоровому стилю жизни", но эти пробы как-то стремительно потухали сами по для себя.
Когда к 13-ти годам я перевоплотился из прелестного курносого ангелочка в обыденного тощего длинноного ребенка, то ожидание чуда неприметно улетучилось, притча пропала, а совместно с этим пришло раздражение и завышенное критичное отношение к родителям. Если ранее мы с мальчуганами могли обосновывать друг дружке, что отец самый сильный и может практически все, то сейчас я сообразил, что, по последней мере, мой свой отец может не так и много. А что касается матери, то из "первой кросотки" какой она была для меня еще не так издавна, она перевоплотился в обыденную даму, а грудастые тетки с глянцевых обложек, выглядели куда лучше. Бабушку по другому как "брюзжащей колдуньей" я просто не называл. Заглазно, естественно:
Сразу с тем, как в сероватых и плоских буднях стала растворяться магическая притча, пропало и очарование дачи. Оказывается, отдыхать с родителями на даче, когда для тебя практически тринадцать - очень тоскливо.
Деньки тянулись нестерпимо медлительно. Унылость моего растительного существования было разбавлено в ту неделю, когда по воле варианта под одной крышей собралась вся семья, и тишь окрающей девственной природы стала взрываться родительскими криками. В Конце Концов, наступил тот злосчастный денек, когда мать собралась в город. Изготовления к отъезду занимали целый денек и делали ее очень нервной. Я посиживал в шезлонге и смотрел на отца, что-то гневно
пилящего около сарая. "Он остается до завтра, а позже целая неделя вообщем только с бабушкой" - эта идея неописуемым образом веселила меня, так как бабушка немедля погрузится в чью-то диссертацию, а я буду предоставлен себе.
- Зови его обедать... - Мать засунула последнюю тряпку в старенькую хозяйственную сумку.
"Он", "его", "ему" - после ссоры отец преобразовывался для матери в нечто совсем безличное, чужое, способное вызывать только раздражение. Я никогда не мог найти себе, что меня пугало больше - сама ссора либо ее последствия.
В ближайшее время предки ссорились очень нередко. Когда мать сердилась, то обычно срывалась на вопль. Я стал замечать, что если ранее отец давал ей накричаться, выплеснуть накопившиеся эмоции, то с годами стал все почаще отвечать. Это было очень неприятно, когда папа начинал орать. Тогда мать заводилась еще более, и вся квартира вздрагивала от стршных криков. Даже посуда в серванте звенела и дребезжала. Бабушка демонстративно не воспринимала роли в семейных сценах, в большинстве случаев ею же и спровоцированных. Имея высшее педагогическое образование и докторскую степень по педагогике, она строго придерживалась правила в доме глас не увеличивать. Поджав губки, всем своим видом выказывая осуждение происходящему, она гордо удалялась к в комнату. Я брал с нее пример, и тоже старался затаиться у , переждать бурю, но не мог ни на чем сосредоточиться, внутренне сжимаясь при следующем яростном выкрике и невольно вслушиваясь в слова ссоры.
Но ссоры были бы и тихими. О том, что предки поссорились, я в таких случаях почаще узнавал на последующее утро, проходившее обычно в гробовом молчании. Предки могли не говорить вместе в протяжении 2-ух, а то и 3-х дней. И это было ужаснее вего. Потому я предпочитал, когда ссоры проходили бурно, с кликами и мамиными слезами. Хотя в минутки "бурных ссор" и забивался в самый черный угол квартиры и грыз заусенцы, но такая ссора проходила стремительно, как будто у родителей иссекал припас энергии.
Пока предки в сей раз ссорились, бабушка, как ни в чем же не бывало, готовила обед, который на данный момент застревал в горле. Папа отказался обедать и ушел на речку, типо ловить рыбу. понятно отчего вдруг захотелось рыдать, в горле запершило, и, уткнувшись в тарелку, я начал стремительно заглатывать жаркий суп, обжигая гортань и губки.
- Куда ты торопишься?! - Бабушкин крик принудил меня вздрогнуть, суп расплескался на целлофановую скатерть, - ешь расслабленно, вон залил все кругом! С каждым годом, Татьяна, он все и больше походит на отца. При Этом перенимает не самые наилучшие его черты. Ты слышишь, что я говорю?
- Слышу, - тихо, без выражения отвечает мать, смотря поверх бабушкиной головы на кустики сирени за цветными стеклами веранды, - тебя нереально не слышать. Если можешь, гласи, пожалуйста, тише - у меня болит голова.
- Может, для тебя стоит отдохнуть после обеда? - Осторожно проговорила Элла Аркадьевна.
- Может, - прозвучал тусклый мамин глас.
- Я все! - резко отодвинув стул, я желал было выскочить на улицу.
- Что означает все?! А 2-ое! - Бабушка приподнимается из-за стола, как будто желая ринуться на перерез, - и вообщем после обеда необходимо подремать!
- Но я не желаю!
- Таня, скажи собственному отпрыску!
- Мать, хватит! Я утомилась, у меня болит голова, пусть делает, что желает. Оставь его в покое! Оставьте все меня в покое! - Последнее относилось к отсутствовавшему папе.
Конца перепалки мне услышать не удалось - ноги сами перемахнули через ступени, погрузив меня в еще мокроватые после еще одного дождика заросли кустарника.
Я мчался к собственному обычному убежищу - реке. Вот уже год я жил со странноватым чувством - как будто я теряю контроль над своим телом, перестаю узнавать его. В последнее со мной творилось что-то странноватое. Я страшился себя. Страшился своей непредсказуемости. Казалось, все против меня: резкая смена настроения, внезапно и совершенно некстати эрекция, по долгу не спадающая, мешающая мыслить, повсевременно мокроватые трусы. Помню, как месяц вспять я перепугался, когда произошла 1-ая эякуляция. В тот вечер как обычно перед сном я перевернулся на животик, спустил трусы и принялся ерзать бухшим жарким членом по простыне. Я всегда так занимался онанизмом, с 10 лет, и только спустя пару лет вызнал, что многие мальчишки делают это рукою. Мне нравилось чувствовать животиком тепло и упругость собственного члена. Поначалу неспешные усмотрительные движения бедрами, позже резвее, еще резвее.... Оргазм вдавил меня в простыню, но в сей раз примешалось еще что-то. Я вдруг понял, что понизу Влажно! Липкий ужас парализовал меня на мгновение. ЭТО КРОВЬ! Я ЧТО-ТО Для Себя ПОВРЕДИЛ Либо Разорвал! Меня затошнило. Включил свет и отбросил одеяло. Нет, это не кровь - малая серая, густая лужица практически сливалась по цвету с простыней и стремительно в нее впитывалась. Я знаю, что это! Со мной это случилось! На память пришло слово, не так давно прочитанное в книге, подсунутой матерью - "эякуляция". Конкретно в ней я вычитал, что у многих мальчишек мастурбация вызывает 1-ое семяизвержение:
Я даже не увидел, как вышел к реке. Отец, в одних трусах, посиживал на берегу и курил.
- Привет. - Я встал рядом.
- Привет, - папа поглядел на меня, - как там?
Очень много содержалось в этом вопросе, чтоб ответить кратко. "Как обычно" и пожатие плечами - единственный вероятный ответ.
- Мать после обеда ляжет отдохнуть перед отъездом. У нее болит голова.
- Означает можно не спешить. Иди искупайся. Вода теплая.
Длительно упрашивать меня не пришлось. Скинув майку и шорты, я прыгнул в воду. Купаться одному было несколько скучно. Мне хотелось, чтоб отец присоединился, но он кликнул, что только высох. Скоро я начал выбираться, и уже на сомом берегу поскользнулся и плюхнулся в жирную прибрежную запятнанную жижу.
- Ноги ъезжаются? - Усмехнулся папа, - сейчас снимай трусы и иди замывай.
Я начал крутить головой, высматривая случайных очевидцев. Никого не было. Спустившись к берегу, стянул влажные трусы и начал полоскать их. Уже когда я отжимал их, увидел изучающий взор отца. Смутившись, я постарался побыстрее натянуть шорты. С недавнешних пор я стал смущяться раздеваться при отце, наверняка, так как казался для себя очень худеньким и слабеньким рядом с накаченным спортивным папой - он длительно занимался легкой атикой.
Какое-то время мы посиживали молчком. Позже, как по команде, встали, оделись и побрели к дому, так как по традиции должны были провожать маму на станцию.
Мать уже стояла на пороге с сумками. Всю дорогу до станции шли молчком. Я пожалел, пошел с ними, а не остался с бабушкой. Молчание родителей было нестерпимо тягостным, и, казалось, мы никогда не дойдем до станции. Напряжение отпустило, когда мать села в электричку, сухо поцеловав по очереди меня и папу на прощание. До последнего момента я страшился, что напряженное молчание взорвется кликами и обоюдными обвинениями.
По дороге домой отец закурил.
- Утомился сейчас? - Его глас был какой-то печальный.
- Нет, - я пожал плечами, - с чего?
- Все равно не сиди с книгой до полуночи.
-
Отлично...
Оставшись, в конце концов, один, я медлительно разделся. Подтянул трусы, подошел к мутному зеркалу в двери изъеденного жучком старого платяного шкафа. Мне совершенно не нравилось то, что я лицезрел. Темноволосый, худой, узкоплечий, высочайший, если не сказать длиннющий: Мать гласит, что у меня прекрасные - ярко-зеленоватые в желтоватую крапинку. От собственного созерцания я почему-то всегда возбуждался: через несколько мгновений трусы уже очень натягивались. Член казался мне очень огромным для моих лет - я жутко смущался ходить на физическую культуру из-за этого. По телу прошла знакомая нервная дрожь. Стянув трусы, я юркнул под одеяло. Сердечко билось в горле от возбуждения и предвкушения наслаждения:
Через неплотно задернутые мрачно-голубые, томные шторы пробивалась узкая бледноватая полоса прохладного света. Круглый диск луны подглядывал в окно. Взор наобум блуждает в сети трещинок в пожелтевшей штукатурке потолка. Точнее, пробует угадать ее очертания, настолько знакомые по неспешному утреннему просыпанию.
Я не спал. Это очень удивительно - не спать в такое позже время. Не зная точно, который час, я додумывался, что очень поздно - лужица спермы на простыне уже практически высохла. Завтра к созвездию бело-желтоватых пятен прибавится очередное. В памяти совершенно некстати выплыло стихотворенье: "Дождик идёт, мальчишку мочит, а мальчик пипку дрочит". Вправду, в этот момент пошел дождик.
Однообразно тикали часы на старенькой тумбочке, вызывая острое желание посмотреть на циферблат. Бабушка, наверняка, оказалась бы опечалена, тем, что я не сплю. "Вот, что означает, не придерживаться режима!" - произнесла бы она. Но когда мать уезжала, то так всегда и бывало. Бабушка ложилась очень рано, чтоб проследить за мной. Заложив руку под подушку, я вглядывался в ворсинки потертого ковра, сплетавшиеся в замудренные узоры, неприметные при свете денька и терявшиеся в ночных сумерках. На ковре были вышиты три оленя - два взрослых и один олененок на тонких копытцах. На Данный Момент в мгле их практически не различить, но если всматриваться довольно длительно, до боли в очах, то можно увидеть копыта го из их - самого малеханького. Это была оленья семья - папа, мать и отпрыск. Прямо как моя собственная семья - папа, мать и я сам. Правда еще бабушка... В детстве мне бывало грустно за бабушку - у нее не оказалось собственного оленя. Но ведь бабушка сама нередко обожала повторять: "Это ваша семья, вот и делайте, что считаете необходимым". А это означает, что бабушка не принадлежала к нашей семье. Хотя мне всегда было это совсем не понятно...
Непростой поворот зигзагообразной мысли опять возвратил меня в эту ночь. Глаза утомлялись всматриваться в ворсинки ковра, и взор переходил на белоснежный прямоугольник потолка. И хотя я уже был взрослым парнем, но внутренне сжимался от загадочной игры теней в серебристо-сероватом прохладном свете. Это всего только тени ветвей, раскачиваемых ветром по ту сторону окна, в саду. Но в неправильном мерклом сиянии луны они казались вторженцами из других миров, сплетавшими руки в ритуальном танце. И от этого зыбучего танца по спине бежали мурашки, и я вдавливался глубже в матрас, натягивая одеяло до подбородка. Напряженно вслушиваясь в ночные звуки, - приглушенный шум дождика, скрип ветвей, редчайшие чуть слышные голоса опьяненных, прерывающийся лай дворовых собак и практически неразличимые голоса запоздалых путников, бредущих по размытым дорожкам деревни с последней электрички - сворачивался клубком под одеялом, подтягивая колени к подбородку и отклячивал попку. "Вечно свернется как змейка!" - Гласила в таких случаях мать, и шлепала меня по попке. Внезапно противный холодок пробежал по спине.
Не Надо было поворачиваться и напряженно всматриваться в ночную мглу, чтоб осознать, что в комнате кто-другими словами. Спиной ощущая его присутствие, я чуть дышал, прочно прижимаясь щекой к подушке. Да, это его шаги, - тихие, усмотрительные, крадущиеся, практически неслышные, и только ненамеренный скрип половиц выдавал его присутствие. Вот уже ноздри втянули терпкий запах одеколона вперемешку с запахом табака. Даже если б не скрипели половицы, этот соответствующий запах выдавал его присутствие. Я чуток-чуток повернул голову и приоткрыл один глаз: так и - в широких трусах и тапках по комнате бродил отец. Сердечко неистово колотилось о ребра, а ладошки под одеялом тошно взмокли. В серебристо-сероватых ночных сумерках отец казался в особенности высочайшим и худеньким. Он перекладывал журнальчики и книги на столе. Как Будто почувствовав мой испуганный взор, папа отошел от стола. Замерев среди комнаты, он подслеповато вглядывался в складки одеяла на моей кровати. Легко было предсказать его последующие деяния - на данный момент он подойдет ко мне. Так и есть, - запах табака и одеколона усилился. Отец приподнял одеяло и поглядел на мое скрюченное на смятой простыне оголенное тело.
- Что, думаешь, яичка спарятся? - Отец усмехнулся; заместо того, чтоб опустить одело, он постоял какое-то время, и потом кровать пронзительно заскрипела и прогнулась под тяжестью его тела, - я полежу малость с тобой, не возражаешь?
- Отлично, - хотя это было совершенно не отлично, и мне совершенно этого не хотелось, но несуразное любопытство не позволило мне отказать. Не Считая того, где-то в глубине души, я подозревал, что мой отказ все равно не будет услышан.
Глубоко вздохнув, я вобрал в легкие терпкий запах папиного одеколона. Это "Хаттрик" - тетя Галя подарила его собственному брату на денек Рождения. Папа нередко на даче брился с вечера - "чтоб не растрачивать время днем".
Папина рука легла мне на бедро. Широкая малость мокроватая шероховатая ладонь медлительно поднялась, съезжая к животику. Желудок томительно сжался по неведомой причине, как будто кто-то прохладными длинноватыми пальцами копошился в кишках. Ох, папочка, что это ты замыслил? Если Б это случилось пару лет вспять, я даже не направил внимания - мелкие малыши нередко дремлют в одной кровати с родителями. Но я уже не небольшой мальчишка
Часы продолжали однообразно тикать, отмеряя отпущенное для сна время. И все также шумел дождик за . Похоже, он даже усилился. Завтра во дворе будут большие лужи, может быть, придется ходить все утро в резиновых сапогах, пока солнце малость не подсушит тропинки в саду. Что-то очень волновало меня. Хотелось перевернуться на другой бок, но я страшился привлечь внимание неожиданного соседа. "Если ты не хочешь спать, это не означает, что и другие не желают, " - прозвучал в голове серьезный мамин глас. " Закрой глаза - сон сам придет", - порекомендовала невидимая бабушка. Да, идеальнее всего на данный момент было бы уснуть, но присутствие рядом отца вызывало странноватое чувство неловкости и смутной волнения.
В Один Момент папина ладонь заскользила ввысь, к груди и ущипнула правый сосок. Я вздрогнул от неожиданности:
- Ты чего?
- Ты ведь не спишь. Угадал? - Отец будто бы задыхался.
- Не сплю, - отпираться не было никакого смысла.
На Уровне Мыслей я смотрел за путешествиями отцовской ладошки по его телу. Вот она поползла вниз, повдоль груди, животика... Она доползла вплоть до этого места! "Он щупает меня за хуй!" Мне стало сразу забавно и жутко. Лань накрыла гениталии и легонько надавила на член. Что мне было делать? Может ли отец трогать собственного отпрыска за хуй? Наверняка, может: В каких-то особенных случаях: Если я сам трогаю себя, то и отцу можно: Папа самый близкий человек, и к тому же мужик. И уж ему-то точно понятно, что можно делать мальчишкам, а что нельзя.
Папа дышал сейчас нередко-нередко, и его тяжелое дыхание обжигало шейку и затылок так, что казалось, волосы вот-вот начнут ть. Самое ужасное, что мой член
вероломно набухал от усмотрительных и ласковых отцовских прикосновений, а по всему телу разлилась приятная истома. И это после того, как я не так издавна хорошо подрочил! К моим ягодицам прижался жесткий жаркий предмет. Я был уже довольно взрослым, чтоб осознать, что конкретно это за предмет. В груди что-то болезненно сжалось и заныло.
- Что ты делаешь? - Я постарался, чтоб в его голосе не звучал ужас. Но ужас и тревога были в самом вопросе.
- Серега, - глас отца стал совершенно осиплым и звучал как-то сдавленно, - ты любишь меня?
- Да, естественно, - ничего другого я ответить не мог. Я ведь вправду обожал отца.
- Тогда ничего не страшись. Я не сделаю для тебя ничего отвратительного. Просто потрогаю тебя: Мне это , очень необходимо, пожалуйста:
От нередких и ритмичных движений папиной руки там начался реальный пожар. Член набух так, что стало больно. Папе это тоже, похоже, нравиться - он ритмично терся собственной толстой писькой меж моими, ягодицами.
- Какой у моего мальчугана большой пистолет, - отец гласил осиплым напряженным шепотом, а мне больше в ту минутку захотелось скинуть его руку, убежать из комнаты.
Но все тело как будто парализовало, от затылка до самых пяток пробегала нервная дрожь. Наверняка, я бы мог выскочить из кровати, убежать из дома, но идея бежать нагим по улице показалась совсем одичавшей. Отец принялся покрывать поцелуями мою спину, опускаясь все ниже, к ложбинке меж ягодицами. Он отбросил одеяло. С замиранием сердца я ощутил отцовский язык в тугом кольце сфинктера. Судорожно дернувшись, я приподнял попу, устремляя ее навстречу необыкновенной и приятной ласке.
Через секунду сильные отцовские руки оторвали меня от матраса и поставили в унизительную позу на четвереньки. Папа ни на один миг не оставлял мой член. Он запихнул мне в пятую точку чем-то смазанный палец, и через мгновение меня порвала страшя боль...
Отец вдавил мое лицо в подушку, заглушая рвущийся из груди вопль боли. Я весь натужился, подался вперед, желая освободиться от режущей боли.
- Не шуми, бабушку разбудишь: расслабь попу, расслабь... - Папа тормознул и начал усиленно массировать мой член. Странноватое дело, эрекция оставалась все таковой же сильной, невзирая на боль. При Всем Этом появилось такое чувство, что я на данный момент обкакаюсь. Приятное напряжение в гениталиях отвлекли меня, я расслабил мускулы настолько хотимого в эту минутку для моего папочки заднего прохода. Воспользовавшись этим, он загнал член еще поглубже
- А-А-А-й -о-о!!..- я даже не вызнал собственный срывающийся петушиный глас, из глаз брызнули слезы, - вытащи, мне больно! Слышишь?! Слезь с меня!
Отец не слышал меня. Буравящая, пульсирующая, жгучая боль проникала все поглубже, и мне показалось, что член отца уже заполнил меня всего и вот-вот порвет животик. Отец делал это уверенно и стремительно, и через боль, стыд и унижение пробилась идея, что это не 1-ый раз для него. Я содрогался от массивных маленьких толчков, задницей чувствуя прикосновения его животика и покалывание грубых паховых волос. Резким движением он придавил меня к для себя, просунув руки под животиком, как будто насаживая на кол. Папа вошел еще поглубже, и невыносимая боль принудила меня опять вскрикнуть. Это было такое странноватое чувство, когда в твоей прямой кишке ритмично и массивно, разрывая внутренности, двигается взад-вперед мужской член. 1-ая режущая боль неприметно отступила. Отец застыл на несколько мгновений, как будто давая мне привыкнуть к новенькому чувству. Искусно орудуя рукою, он возвратил упругую твердость моему начавшему было опадать члену. Орган отца был уже где-то очень глубоко, я совсем не ощущал боли тогда. Со мной что-то вышло: член совсем каменел, и я вдруг ощутил приближение оргазма, такое режуще-тянущее чувство. Когда отец начал медлительно вынимать собственный раскаленный шомпол, по всему телу разлилась приятная истома.
- Так лучше? - Мириады разорванных мыслей метались в моей кипящей черепной коробке, но его усмотрительные ласки приятным зудом растекались по стволу члена.
- Да-а, лучше-е-е! - Не знаю, как это сорвалось с языка, но я как будто погружался в горячую черную пучину. Постыдно признаться, но, чувствуя подступающий оргазм, я желал, чтоб отцовская рука двигалась резвее. Но это блаженство продолжалось не длительно: руки отца прочно обхватили меня, последовал страшный толчок. Позже очередной. И еще... Толчки всегда усиливались, потный, глотая слезы, я жаль подергивался в руках того, кто вдруг закончил моим папой. При не теряющий собственной силы член раскачивался в такт этим подергиваниям. Мне уже не было постыдно либо больно:
- Ох, бля, какой ты узкий... Бля... Отлично...отлично, - отец очевидно был в экстазе - Отлично, отлично-о-о... Вытерпи, сынок, вытерпи... Отлично-о-о! О, бля...о, бля...о-о-ой йе-о-о!! А-А-А!! На Данный Момент...на данный момент...хо-ро-шо...О-О-ОЙ БЛЯ-А-А!!! БЛЯ-А-А-А!!!
Папа лихорадочно шарил ладонями по моему мокроватому, разгоряченному телу. Ногти впивались в плечи, член заходил по самый корень в узкое отверстие меж истерзанными мускулами задницы, и я изловил себя на том, что изгибаюсь и подаюсь вспять, навстречу этому напору, как будто насаживаю себя на кол. Неспешные стабильные двиния уступили место резким и грубым рывкам.
Через боль и блаженно пульсирующий понизу животика огнь, я ощущал, как очень снутри разбух отцовский член, заполнив все вероятное место, и в один момент начал судорожно сжиматься, выплескивая в меня ядовитое семя. Но понять происшедшее я не успел, - нестерпимое болезненно-сладостное напряжение меж ног взорвалось колоритными огнями. Мощная струя спермы вырвалась, казалось, из позвоночника. Не было никакой боли - только бесконечный оргазм и водопад спермы. Папина рука застыла, раздалось последнее протяжное " Бля-а-а-а!!! ", он изогнулся, содрогнувшись всем телом, кончил, и безвольно уткнулся в мой затылок, кусая шейку и завитки потных волос. Обмякший отцовский член выскользнул из попки.
Какое-то я так и стоял на четвереньках, опасаясь еще раз пошевельнуться и вслушиваясь в стремительно возвращавшуюся ноющую боль. Пульсирующая тупая боль ливалась по всему телу, застилая взгляд дрожащим ярко-розовым туманом. Позже осторожно растянулся на кровати, морщась от чувства растекающейся по бедрам липкой воды. Там, сзади, я был весь влажный и даже страшился прикоснуться к попке, страшась узреть свою кровь. А то, что это конкретно кровь, - не колебался. Через несколько мгновений пришло общее расслабление, как после гневного онанизма. До меня не сходу дошло, что делает отец - он стремительно вытирал простыней воду с моей попки.
- А сейчас - спи, - глас у него опять стал ровненьким и размеренным, из него ушли тревожные ноты. Поцеловав меня в плечо, он поднялся с кровати. Э поцелуй был должен перевоплотить меня опять из его хахаля - в отпрыска. Но что-то мешало это сделать.
Раздавленный и оглушенный, я пробовал понять все происшедшее за последний час. Разве можно после чего расслабленно уснуть? Перевернулся и, приподнявшись на локте, я поглядел вослед удаляющемуся папе.
- Па: - В горле застрял комок новых рыданий, ужас расплакаться и уже вероломно дрожавшие губки вытолкнули из меня, пожалуй, самый дурной вопрос из всех вероятных, - что сейчас?
- Ничего, я же произнес - спи, - не делая поворот, ответил он, - разве для тебя о плохо?
- Мне было больно...
-
1-ый раз всем больно. Ты ведь и кайф словил. Я же произнес, что не сделаю для тебя ничего отвратительного, так как люблю. А человеку, которого любишь - отвратительного не сделаешь. Мы только игрались. Но в такую игру могут играть только мужчины. А сейчас спи и забудь обо всем. Это будет наш чисто мужской секрет. Ты ведь у меня мужик, правда?
- Естественно...
Мне хотелось провалиться через землю. Такового жгучего, опустошающего чувства стыда мне еще никогда не приходилось испытывать. Тошнотворная волна отвращения подступила к горлу. Это была совершенно не игрушка, и для тебя, папочка, об этом должно быть отлично понятно. Он говорил со мной как с небольшим ребенком. Так, наверняка, говорит взрослый дядечка с только опущенным им мальчуганом. Без сил упав на подушку, я натянул одеяло до подбородка. Простыня была влажной. Это папина сперма. Меня чуть не вырвало, и, перебравшись на самый край кровати, где простыня оставалась сухой, чтоб не разреветься, принялся глубоко дышать. "Папочка опустил тебя. Ты сейчас педик!" "Педик", - я шепнул это слово, пробуя его на вкус, слово, такое противное, грязное. Слезы сами потекли из глаз.
Сразу свело животик. Противное чувство уже издавна примешивалось к пульсирующей боли. Сейчас же в пятой точке засвербило, я сообразил, что на данный момент произойдет. Чуть вдев ноги в шорты, морщась от острой боли, и зажимая попку руками, я выскочил из дома, и прорвавшись через плотную стенку дождика, пулей влетел в черный туалет. У меня начался страшнейший понос. Моя истерзанная ровная кишка горела в огне, извергая все новые потоки. Невзирая на ночную прохладу, я покрывался липким позже, дрожа, как будто в лихорадке, и кусая губки от боли.
Когда этот ужас завершился, и я, всхлипывая, шагая в раскарячку, дополз до дома, то натолкнулся на курившего на веранде отца.
- Все в порядке? - Он испуганно поглядел на меня.
Я стоял под дождиком и смотрел на него. Папа нервничал. Резко встав со стула, он шагнул ко мне. Я невольно вздрогнул и отступил.
- Сергей, иди в дом. Ты простудишься.
Я молчком поднялся по ступеням и прошел мимо него.
А на последующее утро отец отчаливал домой. Он зашел ко мне рано, я еще лежал в постели.
- Вставай, - он держал в руках свежайшую простыню, нужно перестелить.
Двигаясь как автомат, я поднялся. Вправду, к бело-желтоватым разводам - следам спермы, - добавились пятна крови. Это кровь из моей разорванной задницы. Отец стремительно скомкал простыню.
- Серега, ты лучше перед сном в туалете дрочи, - проговорил он, не смотря на меня, - а то бабушку эти пятна очень смущают:
Мы чуть говорили за завтраком, и бабушка обеспокоено посматривала на меня:
- Голова болит?
- Нет, - буркнул я, не поднимая головы от тарелки.
- А что тогда?
- Ничего! - Вот я уже и огрызаюсь. Это особенное внимание к моей персоне и без того всегда бесило меня, но сейчас хотелось кинуть тарелку на пол и выскочить из дома, чтоб больше никогда не ворачиваться.
- Гена, - Элла Аркадьевна поджала губки, - у вас отпрыск нахалом вырастает.
- Это возраст таковой, - вяло сделал возражение мой папочка.
- Не возраст, а воспитание!
- Означает, воспитание, - согласился он.
- Проводи отца до станции, - обиженно проговорила милая бабушка.
Я вздрогнул и с глухой ненавистью поглядел на широкую бабушкину спину. Ох, если б она только лицезрела мой взор!
Мы молчком, как и вчера, шагали на станцию, и резиновые сапоги смачно чавкали в жирной, пропитанной ночным дождиком грязищи. Я исподтишка поглядывал на понуро бредущего отца. Его желтые пальцы, сжимавшие сигарету, нервно подрагивали. Мне хотелось, что он заговорил со мной, но он молчал. Время От Времени я ловил на для себя его взор, но стоило мне поглядеть на него - папа терялся, и начинал сконцентрированно вглядываться в сплетение влажного кустарника повдоль дороги.
Когда подошла электричка, папа после секундного колебания стремительно наклонился и поцеловал меня в щеку, как и был должен сделать отец, прощаясь с отпрыском. В его очах застыла неуверенность: наверняка, он подразумевал, что я отвернусь, а может, даже оттолкну его. Но я не сделал ни того, ни другого, просто, как послушливый отпрыск подставил щеку.
Он шагнул в вагон, прошел до середины, где и свободные места, и опять поглядел на меня. Электричка тронулась.
Какое-то время я так и стоял на платформе, а позже начал осторожно спускаться по выщербленным ступеням - каждый очень резкий и неосмотрительный шаг отдавался в пятой точке тупой болью.




Похожие новости:
  • Трахнул бабушку
  • Перевоплощение в отцовскую шлюху
  • Лиза поведала мне как она каждый денек трахалась со своим отцом
  • Возлюбленная дочь
  • Отец


  • Друзья сайта
    пусто   
    пусто